Отрывок из книги: "Шахерезада" Галины Козловской
Культура

Отрывок из книги: "Шахерезада" Галины Козловской

Тысяча и одно воспоминание.

В "Редакции Елены Шубиной" вышли мемуары писательницы Галины Козловской "Шахерезада. Тысяча и одно воспоминание". Талантом жены знаменитого композитора Алексея Козловского некогда восхищался сам Герберт Уэллс. Страницы книги населяют культовые для русской культуры имена: Марина Цветаева, Борис Пастернак, Дмитрий Шостакович. TrendSpace публикует отрывок из книжной новинки - о первой встрече Козловской с Анной Ахматовой.


обложка.jpg

Лил дождь, небо было затянуто тучами, когда пришла Женя и сказала: “В Ташкент приехала Ахматова, и сейчас мы с тобой пойдем к ней”. Женя — Евгения Владимировна Пастернак, художница, первая жена Бориса Леонидовича, была моим другом юности. Я любила ее за талант и душевную верность. Вместе с сыном, тоже Женей, она приехала в эвакуацию в Ташкент и была одной из радостей тех дней.Всякая встреча с Пастернаком, которого в свое время подарила мне Женя, с его творениями сделались событиями жизни. И вот сегодня она хочет подарить мне Ахматову. 

Поднимаясь по изношенным ступеням старого дома, я думала: неужели я сейчас увижу ту, что написала: “И дикой свежестью и силой / Мне счастье веяло в лицо” Когда Женя постучала в дверь, на которой вокруг окошка для выдачи денег краской было выведено слово “Касса”, я подумала, что она ошиблась. Но из-за двери послышался голос, низкий и слегка глуховатый, голос Анны Андреевны Ахматовой, ее живой, неповторимый голос. И вот, приведя к заветному порогу, Женя совершила свой второй великий дар. Она подарила мне Ахматову.Я впервые увидела ее сидящей на стуле, под падающим сверху тусклым светом одинокой лампочки, зябко кутающуюся в старую, негреющую шубку. В первые минуты я напряженно сердцем вбирала все приметы ее облика: ее осанку, сдержанные движения рук, тихие интонации голоса.
Сразу поразили одновременно гордость и сиротство, и сановное какое-то веление исходило от нее: “Не сметь жалеть”. Но внутренняя сила духовной несломленности, непокоренности была так же очевидна, как и полное безучастие к своей бедности и к неустройству своего личного существования. Она вся еще была в муках блокады, с теми, кто остался погибать. И казалось, что она еще хранит в себе стужу ленинградских дней и ночей и что она не оттает никогда.

98062185_85164612_4514961_1204002.jpg

188.jpg

Всю жизнь ее стихи были любимы, и вот теперь она передо мной, живая, спасенная, в холодной каморке, в далекой тыловой стороне. Куда-то сразу отошли все клише ее изображений. Возникла вот такая, которую суждено полюбить на всю жизнь.

Лишь потом я оглядела конуру, где ей первое время суждено было жить. В ней помещалась железная кровать, покрытая грубым солдатским одеялом, единственный стул, на котором она сидела (так что нам было предложено сесть на постель). Посередине стояла нетопленая маленькая печка-“буржуйка”, на ней — помятый железный чайник. На выступе окошка “кассы” — одинокая кружка. Вместо стола был ящик. В каморке было холодно. Тусклый свет лампочки лишь усиливал тоскливость этого одинокого угла, его нетопленность и случайность. Я вспомнила, что это “касса”, загнанная на задворки черного хода большого старого дома, где до войны помещалось управление по делам искусств. Здесь, в прежних отделах и приемных, поселили эвакуированных писателей, и Анне Андреевне досталась “касса”.

В этом была ирония, совершенно единая с гофманианой ее жизни и судьбы, что именно ей, безденежной, суждено было жить в помещении, где до войны шелестели купюры и выдавались деньги авторам куда менее знаменитым.