Отрывок из книги: "Гиллиамески" Терри Гиллиама
Культура

Отрывок из книги: "Гиллиамески" Терри Гиллиама

"Предпосмертная" биография режиссера.

В издательстве Corpus выходит "предпосмертная" автобиография режиссера Терри Гиллиама "Гиллиамески". Создатель фильмов "Страх и ненависть в Лас-Вегасе" и "Бандиты времени" увлекательно и с завидным юмором рассказывает о перипетиях собственной жизни и карьеры, съемках картин, Голливуде с 60-х годов до наших дней и его обитателях. TrendSpace публикует отрывок из занимательных мемуаров.

oblozka.jpg

Я вернулся из Парижа в начале 1966 года, и на первые несколько недель меня любезно приютил Харви в мансарде своего дома в Нью-Джерси. Подозреваю, их с Адел (это жена Курцмана) немало заинтриговало крысиное гнездо, которое я свил там из диковинных тканей, привезенных из путешествий в Стамбул и Северную Африку. Я обожаю ковры ручной работы, меня зачаровывает сам процесс ткачества, да и исламская традиция специально оставлять в каждом ковре небольшой изъян, поскольку только Всевышний способен создать идеальное творение, находит отклик в моей душе. Я тоже всегда старался придерживаться этого принципа в работе.

Разнообразие фактур в моем временном жилище дополняло судьбоносное турецкое пальто, еще без нарисованного на спине солнца, которому в конце кон- цов суждено было зажечься в завистливых мечтаниях моих коллег по “Монти Пайтону”, и жалкая отстегивающаяся подкладка из лисы от какого-то еще привезенного с собой предмета одежды, но я носил ее отдельно, как меховую пелерину. К тому времени, когда мой передовой гардероб из кусков этнических ковров помог мне пережить последние холодные деньки зимы 1966 года, я убедился, что больше мне в Нью-Йорке делать нечего: для меня он себя исчерпал.

Сейчас я понимаю, что решение переехать обратно в Лос-Анджелес было продиктовано не тоской по дому, а скорее желанием начать все с чистого листа, посмотреть, что еще может предложить мне Америка, поскольку очарование Европы оказалось настолько сильным, что по ту сторону Атлантики мне явно было чем заняться. Оказалось, что я, в свойственном мне зелиговском духе (или мне следовало бы называть его “форрестгамповским”?), подсознательно выбрал отличный момент, чтобы перебраться на Западное побережье, хотя в конце концов выяснилось, что даже шумный расцвет контркультуры 1966–1967 годов не способен одолеть сладкоголосый зов Лондона.

terry4325.jpg

Во многом на мое решение вернуться в Лос-Анджелес повлиял Голливуд. Девушка, с которой мы вместе работали, когда Help! бился в предсмертной агонии, вышла замуж и перебралась в Голливуд сниматься в кино. Она познакомила меня с прославленным режиссером Ealing Studios Александром “Сэнди” Маккендриком, поскольку для меня подвернулась роль в его, как оказалось впоследствии, последнем фильме, “Не гони волну”. К собственному стыду при- знаюсь: меня куда больше вдохновило, что со мной вместе будет играть Тони Кертис, чем выдающееся наследие Маккендрика, подарившего нам такие картины, как “Замочить старушку” и “Сладкий запах успеха”. Впрочем, у меня всегда так: актерская работа западает мне в память куда сильнее режиссерской.

Как тысячи прочих молодых американцев, я в те годы отпустил волосы — разумеется, по примеру The Beatles. Джоанна Крамп, подруга из Окси, подровняла меня по примеру фотографии на обложке Rubber Soul. Всю жизнь я но- сил короткую стрижку — кстати, оказалось, что по роли она тоже нужна, — так что, увы, пришлось мне отказаться от съемок в пользу нового модного образа.

Мой отказ пойти на такую, в общем-то, незначительную имиджевую жертву можно расценивать как доказательство незаинтересованности в карьере актера (кстати, законченный фильм я так никогда и не увидел, знаю только, что в конце там дом обрушивается в море, и этот прием в дальнейшем с присущей ему ловкостью рук использовал Стивен Спилберг — мне как-то довелось слышать, что его даже прозвали “Стивен Стибрерг”, — в малоизвестной комедии “1941”). Но в стремительно разделяющемся на два противоположных лагеря американском обществе середины шестидесятых такие незначительные, на первый взгляд, личные решения, как стричь или не стричь волосы, обретали огромный идеологический вес.