Отрывок из книги: "Семь жизней" Захара Прилепина
Культура

Отрывок из книги: "Семь жизней" Захара Прилепина

Новый сборник писателя.

В "Редакции Елены Шубиной выходит новый сборник Захара Прилепина "Семь жизней". Автор романов "Обители", грех и других премированных произведений назвал новинку "садом расходящихся тропинок". Обычно среди множества вариантов собственного пути человек может выбрать лишь что-то одно, а "Семь жизней", по словам Прилепина - "попытка сходить во все стороны, вернуться и пересказать, чем все закончится". TrendSpace публикует отрывок из сборника.

прилепин.jpg

 — Значит, нет? — спросил Жека в кафе, помешивая пельмени в горшочке и не глядя на то, как я разливаю беленькую. 

Пончо висело на стуле. Конь здесь оказался бы вполне уместен. 

Павленко был питерский нацбол со стажем, фигурант как минимум восьми уголовных дел по разнообразному злостному оппозиционному хулиганству, яростный “левак”, безусловный русский империалист, и посему в государственных понятиях того времени — гулёбщик, негодяй. 

Читатель русской поэзии, Юнгера, Селина, “Путешествие на край ночи” было любимой его книжкой, я знал. 

Он был воцерковлён, соблюдал все посты, когда-то успел выучить французский язык и зарабатывал на жизнь, обучая французов, зачем-то приехавших в Питер, русскому. 

Мы расположились в одной из кремлёвских башен, двухэтажное кафе так и называлось — “Башня”, место нам нашлось на втором. 

Кафе изнутри было каменным, стены — красный булыжник, и оттого здесь всегда царила подвальная прохлада: летом в такой обстановке хорошо, весной не очень. Но мёрз из нас двоих только я. Жеке было привычно жарко. 

— Нет, Жек. Я год назад снял форму и больше не стреляю. И оружия у меня нет. Поэтому оружия я не дам, и заниматься его поисками тоже не стану. Жека кивнул безо всякой обиды. 

— А мы думали, ты привёз с чеченской, — просто сказал он. Я промолчал. Я уже говорил ему, что не привёз. 

— Где будет новая война? — спросил я, чтоб не обсуждать всё это позже в нетрезвом виде. 

— Везде будет, — сказал Павленко, улыбаясь. 

— В Казахстане, на Украине, в Прибалтике. Здесь. 

— Это понятно. Но всё это когда-нибудь после. А в ближайший раз? 

Павленко пожал плечами, как будто не знал. На самом деле, конечно, знал. 

Подняв рюмку, он по слогам повторил первый из предложенных им вариантов. 

Впервые я обратил внимание, что слово “Казахстан”, произнесённое без звука, напоминает три вздоха рыбы. Или три вздоха пловца, который собирается нырнуть очень глубоко. 

Жека и наши сотоварищи нацболы готовились по- воевать на севере соседней азиатской республики. Они находили, что там их ждут многочисленные, потерявшие в правах, русские люди, и поддержат. 

Затея казалась мне замечательной — вроде прыжка со скалы; но прыгать на этот раз я не хотел, и даже не собирался этого скрывать. 

В 25 лет для меня потеряла привлекательность перспектива ранней смерти. Ощущение это, ещё совсем недавно мне не слишком свойственное, пришло неожиданно, словно у меня заработала какая-то новая часть сознания, до тех пор не игравшая никакой роли и спящая. 

Жеке, похоже, было безразлично происходящее со мной: возможно, он считал, что я имею право не заниматься тем, чем он хочет заняться, раз я достаточно дол- го занимался этим совсем недавно, а он ещё никогда. 

— “…А в походной сумке… спички и табак…” Как там? — переспросил Павленко, протягивая руку с за- жатой меж большим, указательным и средним рюмкой. 

Лицо его лучилось. Зубы у него были хоть и не очень мелкие, но частые. Рот — наверное, из-за впалых каторжанских щёк, — казался крупным. 

— А в походной сумке… где-то там… Маяковский, Хлебников, Мандельштам… — закончил я. 

Мы чокнулись, синхронно закинули головы и забыли обо всём этом.